В бане было прохладно и пусто, скамейки, опять же кроме одной, стояли сухими. В парной кто-то хлестался веником и зычно крякал. В двери на женскую половину, забитой гвоздями и отгороженной скамейкой, по-прежнему светились аккуратные дырочки - пацанов работа. Слышались женские голоса и смех. Я вспомнил тот постыдный жар, обжигающий сильнее пара неокрепшее ещё тело, когда приникнешь, бывало, к дырочке и не столько видишь, сколько угадываешь в тумане что-то розовое, запретное, тайное... Эти воспоминания развеселили меня, и я несколько раз хмыкнул, даже, можно сказать, и улыбнулся, чего давненько уже не бывало.

Мылся не торопясь, со смаком, словно перед свадьбой, растранжирил тазиков восемь воды, а тот, чокнутый парильщик, всё истязал и истязал себя. Это было к лучшему: настроение настроением, а коммуникабельничать всё же ни с кем не хотелось. Я вышел в предбанник и, не вытираясь, сел на гладкую скамью и блаженно расслабился. "А жить-то можно! - неожиданно мелькнуло в голове. - Может, ничего не надо? Может, и так всё и навсегда хорошо? Без этого?.."

Я не открыл глаз и не шевельнулся, когда скрипнула дверь, и с волной тёпла в раздевалку ввалился парильщик. Он звучно, словно ластами, прошлёпал к своему месту, поплевался, пофыркал, сладострастно поохал, потом затих и раздалось бульканье - запахло пивом. Бульканье прекратилось. Он почмокал смачно губами, и я понял - сейчас заговорит. И ещё я понял, мгновенно, ещё до первых слов его - что сейчас будет. Я почувствовал весь свой спинной мозг, словно сквозь меня продёрнули заиндевевший шнур.

- Кха! Кха!.. Охо-хо-хох, и помойно же пивцо, едрит твою да! Кха!..

Я открыл глаза. Дед Козёл, раскорячив шерстистые ноги и почесывая в бороде, добродушно смотрел на меня. Он растолстел и согнулся, дряблый живот начинался от посивевшей бороды и обвисал вниз, скрывая его мужское естество, жирные складки набегали одна на другую по всему распаренному, сизому, словно у ощипанного тяжёлого гуся, телу. Он удивлённо глянул на портфель, который вдруг оказался у меня на коленях, и закхакал: